Телефон старика Хоттабыча, или Что такое «интерактивность»?

26 февраля 2010, 23:19
Некоторое время назад мне понадобилось уточнить значение слова «интерактивность». Пройдя по уже традиционному маршруту «Google — Википедия», я наткнулся на следующее изумительное определение:

Интерактивность — имманентное свойство объекта, материализующее накопление последствий обращения системной инерции причинно-следственного континуума (линейных, реактивных, диалоговых) отражений в интернальный локус факторизации (информацию) экстраверсного позиционирования трансляции его сущностных характеристик. Таким образом, интерактивность (в широком ее понимании) по сути, детерминирует бесконечность «матрешек» стратификации природных явлений, т. е. формализует обращение состояний конгломерата объектов в иерархически существующий объект инерционно-системных отражений.

Википедия



Честно говоря, на несколько минут я просто утратил дар речи. Первая мысль была такая: «Это будет покруче, чем широко известное „С точки зрения банальной эрудиции...“. Я обязан выучить это наизусть!..» Потом я поделился находкой с коллегами.

Есть два основных варианта происхождения данного лингвистического кошмара: 1) это чья-то шутка наподобие известного «Корчевателя»; 2) кто-то написал это всерьез.

Даже если принять спасительную первую точку зрения, останется неудобный и весьма показательный факт: этот текст продолжает в неизменном виде висеть в Википедии, то есть такая наукообразная абракадабра вызывает у подавляющего большинства священный трепет. Иначе говоря, большинство готово принять это за чистую монету — а значит, ситуация все равно плачевна.

Задача определения — коротко, точно и корректно донести суть определяемого понятия. «Коротко» — потому что зачем длиннее, а «точно и корректно» — потому что иначе это и не определение вовсе. В некотором смысле определение должно следовать принципу «необходимости и достаточности»: каждый элемент в нем должен быть необходимым, а все вместе должны формировать достаточный набор. И уж во всяком случае определение должно прояснять смысл, а не затуманивать его и не прятать за неохватным терминологическим частоколом.

Искусство давать определения было доведено до высочайшего совершенства математиками — прочим наукам остается только завидовать:). Люди, знакомые с математикой достаточно глубоко, знают, насколько нагружено смыслом и тщательно выверено каждое слово в математических определениях — там, где малейшая неточность немедленно ведет к противоречиям и парадоксам. Заметьте, кстати: в математике определения в основном весьма кратки, а немногочисленные длинные определения прекрасно структурированы: «Группой называется множество, на котором определена бинарная операция, удовлетворяющая следующим аксиомам: 1) ... » и далее по тексту. И это неспроста: слишком длинное определение либо избыточно и может быть сокращено, либо означает, что само определяемое понятие вычленено очень плохо, то есть теория дефектна уже на уровне набора базовых концепций.

Беда, однако, в том, что математике присущ высокий уровень абстрактности, вынуждающий обильно использовать специальную терминологию (которая, между прочим, тоже нагружена смыслом), поэтому человек непосвященный с трудом может отличить плохое определение от хорошего. Это приводит к тому, что в народе за научность начинают принимать наукообразие — то есть неудобоваримую трескотню и букеты малопонятных терминов. Закономерным итогом становятся определения вроде приведенного выше. В наибольшей степени этой болезнью, похоже, страдают гуманитарные науки (причем чем менее содержательна наука, тем сильнее она стремится обзавестись собственным изощренным терминологическим аппаратом:)). Но наукообразие, увы, не влечет за собой автоматически осмысленность, и происходящее начинает напоминать «науку самолетопоклонников»:

В южных морях существует племя, которое поклоняется самолетам. Во время войны на его острова садились самолеты со всякими полезными грузами, вот этим людям и хочется, чтобы самолеты прилетели снова. Они соорудили посадочные полосы, жгут вдоль них костры, у них имеется деревянная хижина, в которой сидит человек с двумя пристроенными к голове очень похожими на наушники деревяшками и торчащими на манер антенн прутиками бамбука — это диспетчер, — и все ждут, когда прилетят самолеты. Все же сделано чин по чину. Форма соблюдена в совершенстве. А самолеты не прилетают.

Ричард Фейнман, «Наука самолетопоклонников»
(в книге «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман»)



Возможно, конечно, я просто профан (или, говоря мягче, тот самый «человек непосвященный») и не способен постичь всю глубину приведенного определения интерактивности... Но мне трудно поверить, что за каждым словом в нем стоит титанический труд по очистке смысла.

Вернувшись в Волькину комнату, Хоттабыч хитро оглянулся, щелкнул пальцами левой руки, и на стене, над аквариумом, тотчас же появилось точное подобие телефона, висевшего в прихожей.

— Теперь ты сможешь сколько угодно беседовать с  друзьями, не покидая своей комнаты.

— Вот за это спасибо! — с чувством промолвил Волька, снял трубку, прижал ее к уху и долго тщетно прислушивался. Никаких гудков не было слышно.

— Алло! Алло! — крикнул он.

Он встряхнул трубку, потом стал в нее дуть. Гудков все равно не было.

— Аппарат испорчен, — объяснил он Хоттабычу. — Сейчас я открою крышку. Посмотрим, в чем там дело.

Но коробка аппарата, несмотря на все усилия Вольки, никак не открывалась.

— Он сделан из цельного куска самого отборного черного мрамора! — похвастался Хоттабыч.

— Значит, внутри там ничего нет? — разочарованно спросил Волька.

— А разве внутри должно что-нибудь быть? — забеспокоился Хоттабыч.

Л. Лагин, «Старик Хоттабыч»



Поделиться
Ваш комментарий
адрес не будет опубликован

ХТМЛ не работает

Ctrl + Enter