Осколок голограммы Сергея Минаева, или Лохnessкое чудовище

10 октября 2009, 1:30

...каждая часть голограммы хранит информацию о целом изображении, но с собственным углом обзора.

Виртуальная галерея голографии



Попалась мне тут на столе у коллеги краснокожая такая книжица:

Сергей Минаев представляет
Поколению 1970-1976
посвящается
Сборник короткой прозы
лучших контркультурных авторов
ЛИТПРОМ.RU
Среди авторов
Сергей Минаев
Эдуард Багиров
Андрей «orlusha» Орлов



(все это еще так революционно-монументально, на всю обложку, «ЛИТПРОМ.RU» — от души аршинными буквами родченковской гарнитуры...) Меня зацепила фраза про «поколение 1970-1976»: со своим 1973-м годом рождения я аккурат попадаю в серединку. Взял полистать для переключения мозгов.

Переключил, блин...

Обращение к читателю написано лично Сергеем Минаевым. Надо сказать, что я в принципе испытываю к «раскрученным» авторам некоторое отторжение (иногда, как показывает практика, совершенно напрасно), и творчество господина Минаева тоже интуитивно обходил стороной, но тут вот решил ознакомиться с текстом мэтра современной отечественной литературы — для расширения кругозора...

Текст этот стоит того, чтобы процитировать его целиком.


Мы провели детство и пошли в школу на закате славной эпохи Леонида Ильича Брежнева. В эпоху, где джинсы Levi's и видеомагнитофон практически приравнивались к цене человеческой жизни, а в отдельных союзных республиках намного превышали ее.

Нашими героями были югослав Гойко Митич, лихо игравший индейцев и прочих правильных пацанов, и хохол Олег Блохин, захуяривший ниибацца скоко голов в чемпионате СССР. Мы играли в войну и собирали вкладыши от жвачек, за которые могли убить одноклассников. Мы пиздили в универсамах пепси-колу, а если завозили кока-колу, то про это месяц говорила вся школа: типа я коки слямзил десять бутылок, до сих пор одна осталась...

Нас принимали в октябрята в Мавзолее или в райисполкоме и заставляли учить наизусть жизнь деды Вовы Ленина, а мы в отместку пели про то, что «когда был Ленин маленький с кудрявой головой, он тоже бегал в валенках и хуй дрочил ногой».

Годы весело уебывали от нас. Генсеки дохли как мухи, а из уроков политинформации мы узнали, что против СССР и СЭВ Запад готовит заговор и нам, конечно, тяжело, но если что, то мы их всех поимеем, поскольку наш бронепоезд стоит, как говорится... Нам засирали мозги про всякие Фронты освобождения имени Фарабундо Марти, которые геройски ебашут контрас... Мы собирали макулатуру и лаве для детей Анголы (интересно, кто эти бабки в итоге спиздошил??). Нас приняли в пионеры. Появились фото KISS «без масок» за двадцать копеек и игральные порнокарты по рублю за полколоды (почему не за полную, понятно — дрочить и так хватит). Родители на кухнях пиздели про дефицит и грядущие перемены...

Пришел Горби, а с ним и эти самые долгожданные перемены. Кооперативы. Страна стала ускоряться и перестраиваться. Мы стали оттопыриваться на дискотеке МАИ и поняли вкус травы.

В связи со смягчением статьи 188 по валюте многе из нас стали наживать по фарце на Арбате. Типа того: «Ливайс мало битый, родной, нужен? Гони сто двадцать деревом... Рыжий, позвони армянам, у них самопал остался?».

Мы напивались русским роком, вылезшим из котельных и проповедовавшим отказ от любых ценностей, кроме водки, секса и рок-н-ролла. (Интересно, как у них теперь с ценностями? Или Макар на «Лексусе» это так, хуйня какая-то?) Началась эпоха люберов и прочих гопников, которые слушали Цоя и хуярили нас велоцепями. Этих мы тоже пережили.

Горби вывел войска из Афгана...

Наступали 90-е. Немцы выиграли чемпионат мира по футболу. Потом путч. Потом Мишу послали нахуй. Надвигался пиздец. Мы поступили в институты и стали торчать от жизни на степуху. Нас оглушило кино: Гребень и Цой в «Ассе», «Игле», Негода показала всему Союзу сиськи и пизду в «Маленькой Вере»...

Нам стали внушать, что Павлик Морозов оказался сцукой, а Союз был хуевый. Из нас старательно выбивали прежние идеалы. Мы особо не противились этому...

Но скоро стало совсем херово. Пропали продукты, бухло и курево. Наши стали просирать в хоккей. Потом все появилось, но уже поценам ниибацца. Мы положили на все и стали ускоряться в танце: «Джамп», «Ред Зон», «Гагарин Пати», потом «ЛСДэнс» и «Эрмитаж»...

Мы проклубили по всей мазе: стрельнулся Кобейн, Гехан чуть не сторчался. А мы просто зажигали...

Закончив институты, мы, почесав репы, решили, что пора наживать. Более старшие подонки, будучи в прошлом комсоргами и парторгами, уже прислонились к нехуевым лаве. Они нажили стока, что если бы сели на свое бабло, то их ноги бы до земли не достали.

Мы спросили:
— А типа нам бы вот так...
— Отойдите нахуй от военного эшелона, — был ответ.

Мы отошли и стали пиздить то, что осталось.

Наши однокурсницы и одноклассницы пытались выйти замуж за богатых подонков. Но те или уже оказались женаты на своих комсомолках, или их, подонков, отхватили более юные сцуки. Подрастающее поколение девок было смелей, красивей, а главное — моложе. Наши сверстницы еще не успели снять трусы, а молодежь уже села на компрессоры... Маза ушла, и одноклассницы вышли замуж за нас.

Мы оказались между. Не старые и не молодые. Не бедные, но и не богатые. Мы не успели отряхнуть пыль Союза, но не успели впитать и этот ебаный ветер перемен. Нас не назовешь патриотами, но, если какая-нибудь америкосная сцука скажет, что они выиграли у нас ВОЙНУ, мы набьем ей (и всем остальным таким же) ебало. Мы аполитичны, так как знаем цену лозунгам партии. Мы ненавидим свою страну и плачем от ностальгии в Париже. Мы еще успели прочитать Бунина. Нам насрать на «политкорректность» и «терпимость», потому как мы ненавидим пидоров и негров. Мы выросли с особой системой ценностей и координат. Не стали патриотами, но и не стали космополитами. Мы возненавидели СОВОК. Только почему-то на Новый год поем «СОЮЗ НЕРУШИМЫЙ».

Мы пережили два кризиса и сотни попадосов. Мы сами не раз кидали. В итоге мы безошибочно стали определять СВОИХ. В кафе, в пробках, в Интернете, в толпе.

Не помню, кто сказал, но мы реально «ОСКОЛКИ РАЗБИТОГО ВДРЕБЕЗГИ».

Поколение циничных романтиков-индивидуалистов.

Мы — как волчонок, выросший в зоопарке и охуевший от внезапно нахлынувшей свободы, когда его выпустили на природу. Он не знал, что делать с этой свободой, и вернулся в зоопарк...

В итоге волчонок загрыз своего хозяина и все-таки ушел в лес.



Человек имеет право говорить, когда умеет говорить и знает, о чем говорит. Ну или уж хотя бы что-то одно из перечисленного.

По поводу «умеет» — нет нужды глубоко закапываться в литературные достоинства этого текста (есть риск не отмыться). Самоирония и удаль тут настолько натужны, что свободой языка и раскрепощенностью даже не пахнет. (Я давно заметил, что при всем блеске кулуарного мастерства материться публично умеют единицы — в числе этих единиц, например, Венедикт Ерофеев, в чьих текстах мат выглядит абсолютно органично, и Дмитрий «Гоблин» Пучков.) Но настоящему литературному мастеру, по крайней мере, свойственно чутье на язык — то чутье, которое никогда не позволит поставить глагол «ебашить», каким бы ненормативным он ни был, в первое спряжение. (Зато «Levi's» — нельзя не отметить — написано безукоризненно правильно...)

Знает ли он, о чем говорит? Я жил в то же время — и вот что мне припоминается в ответ на минаевские «эскапады».

Нет, мое поколение не пиздило пепси-колу в универсамах. Пепси-колу, к слову, тогда вообще можно было купить только в Москве, и мой отец, проезжавший через Москву по командировочным делам, привозил с собой пяток бутылок, которые по одной выпивались всей семьей вечерами в шуточно-торжественной обстановке.

Да, мое поколение стояло в очередях за кроссовками в «Московском» и за билетами в кассах Ленкома, перепродавая эти кроссовки и билеты потом по «завышенным ценам». Да, мое поколение торговало в Лужниках. А потом шло и покупало на эти деньги двухтомник Ницше по безбашенной для того времени цене 100 рублей (две с половиной стипендии студента физфака) — и впитывало вечерами умопомрачительно сладкий яд этого не то философа, не то поэта.

Да, контркультурность и бессребренность прошита у моего поколения в ППЗУ души — и именно это не позволяло и не позволяет ему использовать в качестве мерила контркультурности и бессребренности наличие или отсутствие у человека «лексуса».

Да, мое поколение заслушивалось песнями «ДДТ» и Башлачева (именно это и есть «котельный рок») — но почему-то умудрялось находить там не только секс, водку и рок-н-ролл.

Да, мое поколение мечтало о джинсах и широко раскрытыми глазами смотрело на видаки — но отнюдь не ценило их больше человеческой жизни.

Видимо, у нас с Минаевым какие-то разные поколения. И поэтому когда он говорит от имени всего поколения, это звучит просто смешно — так, как если бы два ушедших в самоволку солдата объявили себя ни много ни мало Советской Армией.

Что в осадке? В осадке то, что мое поколение грубо, но образно и емко характеризовало фразой «сказал — как в лужу пёрнул».

На самом деле он пишет о том небольшом кусочке моего поколения, который состоял из людей, желавших стать и отчасти ставших «хозяевами жизни». Такой кусочек был и есть в каждом поколении (в семье не без урода) — просто от поколения к поколению менялось понимание того, кто такие хозяева жизни.

И вот как раз сейчас этот кусочек (который всю жизнь считал, что ничего кроме него на свете нет) ощутил одиночество и захотел тепла и ностальгии. (Не помню, кто заметил: «Тираны сентиментальны».)

Впрочем, как мне кажется, Минаев не принадлежит и к этому кусочку — он только очень хотел бы к нему принадлежать. И потому даже сентиментальность у него — насквозь фальшивая.

А мое поколение — оно по-прежнему «молчит по углам и не смеет петь» и по-прежнему «чувствует боль — но снова ставит себя под плеть».
Поделиться
Ваш комментарий
адрес не будет опубликован

ХТМЛ не работает

Ctrl + Enter